Речь, разумеется, шла не просто о тонкостях организации, вопрос был глубже: кто будет руководить партией, кому будет принадлежать реальная власть?

Впрочем, причины взлета Зимера коренились не столько в его теологических изысках, сколько в более земных сферах.

В послевоенной Европе господствовало мнение, что капитализм безнадежно обанкротился, что будущее — за какой-то формой общественного коллективизма, а никак не за системой, акцентирующей ценности индивида: инициативу, предприимчивость и т.д.

Аденауэр и другие отцы-основатели ХДС апеллировали к максимально широкому спектру социально-политических сил и группировок — не только к католикам, но и к протестантам, не только к предпринимателям, но и к средним слоям и членам профсоюзов, к местным, локальным инициативным группам (последнее, помимо прочего, находило понимание и поддержку со стороны оккупационных властей, которые придерживались концепции построения [...]

Однако несомненно одно: снятие груза докучливых и неблагодарных хозяйственных забот высвободило в нем огромный заряд энергии, которую он направил не на обычные стариковские забавы типа комичных технических экспериментов или любительского садоводства (хотя в ту осень он провел на своем участке немало времени), а на более амбициозный проект — создание политической философии для новообразованного ХДС.

Она состоялась в офицерской столовой в Кёльне и длилась с часу дня до семи вечера.

Влияние левых идей явственно чувствовалось в речи лидера ХДС восточной зоны Андреаса Гермеса; ее воздействие на аудиторию несколько снизил тот факт, что сам Гермес отсутствовал: советские власти не дали ему разрешения на выезд, а текст, который просто зачитывается кем-то другим, как это случилось в данном случае, многое теряет в своей убедительности. «Левый марш» на этом [...]

Запрет на его политическую деятельность отменяется, а что касается потери поста бургомистра, то это только поможет ему как

Аннан решил сам отправиться к Барраклоу, чтобы убедить его исправить ситуацию.

Первым таким визитером стал капитан Майкл Томас — сын известного деятеля культуры веймарской Германии Феликса Холлендера, эмигрировавший из Германии после принятия антисемитских «Нюрнбергских законов» и с началом войны добровольцем вступивший в английскую армию (тогда он и решил взять псевдоним, сменив не только фамилию, но и имя, став из Ульриха Майклом).

Один из ведущих сотрудников управления, упоминавшийся выше подполковник Ноэль Аннан, только и смог вымолвить: «Боже мой, что они там натворили!» Последовала серия телефонных переговоров между Берлином, Любеком (где находилась центральная штаб-квартира оккупационной администрации британской зоны), Дюссельдорфом и Кёльном.

Остается вопрос, на который не отвечают ни Барраклоу, ни Темпл ер: если они были недовольны Аденауэром как хозяйственником, то почему в распоряжение об увольнении были включены пункты, ограничивающие свободу его передвижения и полностью запрещавшие ему какую-либо политическую деятельность?

Такая позиция никак не устраивала оккупационные власти, причем отнюдь не только лично Барраклоу.

Версия, изложенная Аденауэром, вполне отвечала требованиям политической корректности того времени, когда она стала достоянием гласности, но это, конечно, не доказывает ее аутентичности, скорее наоборот.

Что же все-таки сыграло главную роль в решении об этих запретах?

Второй запрет гласил: «После передачи дел господину Зуту (новый бургомистр, подобранный англичанами. — Авт.) вы более не будете принимать участие в управлении или общественной жизни Кёльна или какого-либо иного населенного пункта области Северный Рейн».

Он попытался выяснить это в письме, адресованном в кёльнскую штаб-квартиру оккупационной администрации.

Процедура — как в военном трибунале, где Барраклоу неоднократно заседал и выносил суровые приговоры провинившимся подчиненным.

Слегка удивленный Аденауэр гадает насчет цели неожиданного вызова: может быть, Барраклоу хочет побеседовать с ним по поводу судьбы «зеленого пояса»?

Во всяком случае, в другом меморандуме Барраклоу, который он в тот же день, 1 октября 1945 года, направил полковнику Гамильтону, употреблялись достаточно недвусмысленные формулировки: «В отношении Аденауэра у меня всегда имелись сомнения.