— Теперь вы мне скажете, что вы будете писать? Книгу, очерк, рассказы? — Не знаю, Дмитрий Петрович, что получится,— отвечаю я.— А что вы посоветуете?

— Я прилетел сюда одним из первых,— рассказывает Дмитрий Петрович,— в марте семьдесят девятого года. Порт не работал.

— А соловьи? Наши соловьи? — Зимуют и соловьи. Только восточные — синий соловей, соловей-красношейка. Но здесь они не поют.

Ребята не обиделись, но задумались. А потом и говорят: — Вот вы писатели, так напишите нам хорошую песню.

Мы сидим около возводящегося из кирпича большого здания. Ка его стенках свесились ноги кхмеров, одетых в одни трусы.

Чим Холу сейчас пятьдесят три года, но выглядит он, как все кхмеры, гораздо моложе. С 1946 года вел борьбу за национальное освобождение, партизанил в джунглях, потом воевал с американцами.

Вертолет ждали, съехалось все начальство. Знакомимся с руководителями советских специалистов-портовиков Дмит­рием Петровичем Давыдовым, Феликсом Максимовичем Рыч­ковым и начальником строителей Виталием Григорьевичом Михеевым.

— Буддизм поддерживает социализм,— повернулся ко мне Нил Саун.— Потому что это подлинный социализм. Не полпотовская ложь и не сиануковская утопия.

Знаком нам только один из этих фруктов под названием «глаз дракона». Круглый, величиной с грецкий орех плод покрывает тонкая и довольно твердая кожура, под которой обнаруживается сладкая студенистая плоть с боль­шой косточкой внутри.

Возвращаясь с горы Удонг, где осматривали королевские ступы — надгробные памятники, мы увидели небольшую паго­ду на холме, а возле нее натянутые на бамбуковые столбы тенты, под которыми сидели люди.

Пагода королевского дворца в Пномпене построена в конце прошлого столетия. Весь пол огромного помещения выстлан серебряными плитами.

…Мне приходилось видеть немало пагод, лежащих в грудах развалин, но не меньше встречалось и восстановлен­ных.

Сами кхмеры заговаривают об этом редко. Раз Александр Степанович забегает в номер и говорит: — Иди скорее в кафе, разговор интересный,— прикрыл дверь и исчез.

Вечером проводились собрания идейного перевоспитания. Жители «коммуны» садились на корточки, а полпотовский комиссар ходил среди них и громко читал учебную брошюр­ку.

Может быть, доля правды в этом есть. Но не большая. Кампучийский крестьянин тоже страдал от полпотовского режима.

Нашли для этого и цемент, и краску. Из досок соорудили нары, матрацы сшили из судового брезента. Теперь-то у них кровати есть.

У каждой кровати стоял деревянный сундучок, картонная коробка или просто узелок с вещами ребятишек. Нам показали, конечно, лучший из детских домов.

Вспоминать об этом не любит, только раз как-то в минуту откровенности рассказал о трудном своем детстве.

На протяжении многих веков страны нередко воевали, враждовали. Использовав это для раздувания национализма, полпотовская шатия надежно поселила в умах неграмотных, не разбирающихся в политике, набранных из крестьян солдат представление о том, что всякий вьетнамец—враг.

Отказаться от всего этого — значит получить урожай риса не больше полутора тонн с гектара. Стало быть, страна может прокормить только четыре милли­она человек.